Дорога за горизонт. За золотым крылом - Эйрик Годвирдсон

а не расчищена ли она так аккуратно от крупных камней и лишней поросли людьми? – видно было, что не раз и не два творили свои обряды шаманы. Какие-то знаки, точно вплавившиеся в камень, следы кострища, грубая каменная чаша у самого края – для подношений духам, что ли?

Кайлеви возился долго. За это время всадник успел налюбоваться на ручей, посидеть, бездумно глядя в светлеющее небо и опустив в бурливые и теплые воды руку. Не такой уж он и горячий, слегка теплый просто… ну вот как другая рука. Опустил ладонь в воду – и словно друг ответил на приветственное пожатие. И поэтому сидеть вот так, макнув кисть в неспокойный поток, было на диво хорошо. А еще и правда что-то такое в этой воде было – всадник чувствовал это как искристые всплески, толкающиеся в кончики пальцев и пробегающие по руке чуть ли не до локтя, а там уже и гаснущие. Точно так же он ощущал артефакты, что ему показывал когда-то Силас, вспомнил Амир. Применению магии всадник так и не выучился – но чувствовать ее он мог, как и любой всадник. Ручей, видимо, тек одновременно из двух источников – видимого водяного и незримого магического. Не такая уж и редкость, конечно – но все равно здорово. Понятно, отчего шаманы это место так почитают!

Как бы там ни было, а все же шаман закончил свои приготовления и окликнул всадника. Амир поднялся на ноги, мазнул взглядом еще раз вокруг. Нагнулся, поднял какой-то камешек – юноше показалась необычной его форма – точно кто-то собирался его гранить, да потом передумал. Камешек был темный, на словно стесанных боках – чуть красноватый. Забавный. Сунул его в поясную сумку и поднялся к шаману. Эх, что-то он там скажет?

Шаман ничего не стал говорить. Велел Амиру сесть в круг, очерченный ножом прямо тут же, подле разведенного костерка. В костерок полетели разные пучки трав – поднялся клубами ароматный дым. Что-то цедя сквозь зубы, шаман принялся гонять дым крылом гагары, окуривая сидящего. Напротив Амира сидел пес, пристально смотря на юношу – ну вот ровно сторожит, чтобы не убежал, подумал Амир-Имбар. «Не денусь я никуда, Тойке, не денусь – коли уж ввязался, негоже на попятный идти».

За время подготовки Кайлеви успел сменить наряд повседневный на полное свое шаманское облачение – и теперь выглядел странно, незнакомо, даже пугающе. Морщинистое темное лицо, полускрытое тонкими цветными лентами, спускающимися с расшитого стеклянными бусинами и перьями головного убора на лоб, стало казаться чеканно-мрачным, точно высеченным из мореного дуба ликом духа, а не человеческим лицом.

Голос шамана тоже словно поменялся – песни и неведомые присловья на тайальском наречии изобиловали низкими нотами с глубинной пробирающей вибрацией-рыком где-то в глубине.

Медленно, как-то по-медвежьи косолапя и приседая, шаман двинулся вдоль прочерченной им самим линии круга, раскладывая разные штуки – то подвядшие цветки волчеца, что Амир накануне собрал, то какие-то резные костяшки, то щепотки чего-то сыпучего, вроде травяного порошка. Последней прямо перед ним плюхнулась медная чашка, до половины налитая водой. Она и замкнула круг.

«Теперь смотри!»

И Амир – смотрит.

Шаман подходит ближе к огню, медленно выдыхает, поводя руками над горячим воздухом – точно гладит крылья невидимой птице. Нашитые на рукава его парки ленты, перья и ровдужная бахрома тоже делают его похожим на огромную птицу.

Опускается на колени, берет приготовленную деревянную чашку с чем-то темным, сперва осторожно брызгает из чашки в огонь и на землю, а потом одним глотком осушает ее, откидывает чашку, берет бубен – тот терпеливо ждал, напитываясь теплом подле. Кончики пальцев старика-тайале чутко касаются светлой мембраны. Бубен отзывается сразу же – глубокий, пробирающий звук разливается, как масло по воде – обволакивая и заполняя все.

Шаман поднимается на ноги, поворачивается лицом к нарождающемуся рассвету, что-то громко выкрикивает – и принимается стучать в бубен гулко и сильно. Сперва размеренно – потом все быстрее.

Дооомммм-эрааан-доооммм, доооммм, домм, дом-дмоомм! Доом-дом-дом-дооомм-дом! Доммм…

Когда глубокий голос бубна заполняет, кажется, вообще все вокруг – лес, небо, воду в ручье, землю под ногами, и все начинает казаться сотканным из этого звука, пропитанным им – шаман медленно переступает с ноги на ногу, начиная движение вдоль очерченного круга.

Ритм ударов меняется, выплетая странный узор, шаман то и дело вскрикивает – как будто зовет кого-то. Резко поворачивается на носке – плещут по воздуху перья и ленты, хлещут по плечам заплетенные в косицы волосы, странно, завораживающе переливаются бисерные узоры на шаманской парке, звенят медные диски на груди и железные фигурные подвесы на поясе, и звон этот вплетается в голос бубна, создавая странную, дикую и завораживающую музыку. Танец шамана ускоряется, ровно как и выбиваемый им ритм, и он успевает трижды обойти намеченный им круг – иногда выкрикивая что-то, притопывая, выкидывая куда-то в сторону, как дротики, цветки волчеца – вперед коротким заостренным наискось стеблем, так, что пушистые лиловые головки соцветий и правда напоминают оперение короткой стрелки. Почему-то, вот диво, сидящий в круге юноша, как ни старается пристально следить за каждым движением старого Кайлеви, а все ж не рассмотрел, куда падают колючие цветы. Словно те и не долетают до земли, проваливаясь в туман… «Туман? Да какой туман?! Ясное светлое утро, мы на возвышенности, откуда бы? Нет, это, верно, дым от костерка так причудливо стелется»

Может, и дым. А может, и верно туман – не тот простой туман, что часто бывает близ воды по утрам, а какой-то другой, поднявшийся, кажется, от самой земли, будто она выдохнула, как живое существо.

И в дыме-тумане этом начинает растворяться ощущение времени для сидящего в кругу. Кажется, что так всегда было – не первый час, не первый год, не первый век танцует дикий свой танец шаман, звучит бубен, звякает негромко металл, да голос Кайлеви, похожий на голос уже не человека, но птицы, разрывает изредка этот ритм.

А вокруг танцующего хозяина прыгает беззвучно пес – то ныряет в туман, то подбегает ближе, вертится, как бесплотная тень, ни на секунду не мешая вроде бы и вовсе не замечающему зверя шаману, все так же плетущему свою тропу танца.

Внезапно размеренное движение вдоль разложенных вешек останавливается – ровно напротив замыкающей круг чаши с водой. Шаман начинает неистово вращаться вокруг себя на одном месте, выкрикивая чаще и громче, а ритм ударов в тугую звонкую кожу бубна вообще становится таким, что звук сливается в один ровный мерный гул, а мелькание колотушки едва различимо глазом.

Сидящий видит, как вдруг начинают противоестественно удлиняться тени – и его собственная, и тень шамана, и даже песья. У шамана она огромна, темна, глубока – и постоянно меняется. То крылья у тени отрастут – плещут по нездешнему ветру, повторяя взмахи рук Кайлеви. То на шапке не перья, а рога, то одновременно – и перья, и рога. То вытянется тень выше елей и лиственниц, поднимаясь с земли – то снова вниз прянет, как охотящийся ястреб или сокол. Или – рванется вперед по-волчьи, припадет к ногам шамана, как хитрая ручная охотничья лисица. На кого охотится? А на вторую тень, что липнет к тени ярла Имбара. Две у него тени? Нет, одна – своя. А вот вторая – та какая-то приблудная, чужая – липнет к первой, за руки ее хватает. Видит Имбар сын Волчицы – его собственная тень борется с неведомым прилипалой, отгоняет от себя, скидывает непрошенные объятия – а чужак все равно тут как тут. Собачья тень небольшая, а проворная – кусает чужака, тянет прочь, помогает. Мечутся тени – хотя сам Имбар сидит неподвижно. Смотрит, только смотрит да слушает. Слышит, видит, понимает – не просто тени это. Это что-то, что можно только одним глазом, краем самым зрения увидеть, когда граница мира живущих и тех, кто превыше – начинает растворяться. Теряется в тумане, поднявшемся из ниоткуда.

Тогда тени живут отдельной от тел жизнью, оборачиваются хоть пернатыми змеями, хоть рогатыми волками, или воинами при круглом щите и исполинском копье, или… В глазах плывет, всадник не может уследить за всеми превращениями.